|
П.П. Азбелев|
|
|
|
Рис. 1. План Пазырыкского могильника (по С.И. Руденко).
|
Рис. 2. План Пятого Пазырыкского кургана (по С.И. Руденко)
|
медленно, и лед под землёй не успевал растаять. Постепенно, год за годом, могила заполнялась льдом, благодаря которому и сохранились брёвна погребальной камеры, тела погребённых людей, конские туши и изделия из органических материалов, среди которых особое значение имеют ковры и ткани 7.
7 См. сводную публикацию о них: Руденко, 1968. Из работ последних лет нужно выделить статью: Баркова, 2009. Дополнительно: Полосьмак, Баркова, 2005.
Рис. 3. Разрезы кургана и могилы:
1 – подушка для сидения; 2 – саркофаг-колода; 3 – мумифицированные тела женщины и мужчины; 4 – жерди от телеги; 5 – лестница; 6 – войлочный ковёр; 7 – детали повозки; 8 – колесо повозки; 9 – дышло повозки; 10 – трупы лошадей
(по С.И. Руденко, с исправлениями)
Погребальная камера. ^
Погребальная камера была собрана из двух срубов, один внутри другого, с полом и потолком. Экспонируется только внутренний сруб из восьми венцов, площадью около 12 кв.м. Лиственничные брёвна сруба помечены счётными засечками, указывающими порядок сборки сруба – вместе с отсутствием щепы и стружки в самой могиле это показывает, что сруб сперва полностью собрали на поверхности, затем разобрали и вновь смонтировали уже в могиле (засечки хорошо видны на длинной наружной стороне сруба, в левой части). Внутренние стены и пол камеры аккуратно подтёсаны; стены первоначально были задрапированы войлочными коврами. Ориентация сруба по странам света в зале точно такая же, какой она была в кургане.
В срубе, у его южной стены, стоял гроб-колода, сделанный из цельного лиственничного ствола. Снаружи он гладко отёсан топором, изнутри выдолблен тёслами 8 и долотами (топорище и долото представлены в соседней витрине вместе с древними инструментами). По сравнению с гробами из других пазырыкских курганов этот «саркофаг» очень длинный, около 5 м; надо
8 Топоры и тёсла в ту эпоху практически не различались; их рабочая часть называется словом «кельт» (кельты можно видеть в других залах сибирской выставки). Считается, что разница была в способе насаживания металлического кельта на деревянную рукоять: топор в одной плоскости с рукоятью, тесло – в перпендикулярной.
Рис. 4. План могилы:
1 – колёса от телеги; 2 – саркофаг-колода с крышкой; 3 – тела захороненных; 4 – жерди от телеги; 5 – лестница; 6 – большой войлочный ковёр; 7-9 – части повозки; 10 – трупы лошадей; 11 – ворсовый ковёр; 12 – черепок от глиняного кувшина; 13 – шкура козы; 14 – шкура овцы; 15 – ножки столиков; 16 – древки шестиноги; 17 – роговой сосуд; 18 – войлочная подушечка; 19 – роговой сосуд с деревянной ложечкой; 20 – женский головной убор; 21 – доски с ременными завязками; 22 – брёвна потолка камеры; 23 – части повозки (по С.И. Руденко, с исправлениями).
полагать, он был изначально рассчитан на парное погребение. На концах «саркофага» – по паре проушин для верёвок, на которых его опускали в погребальную камеру, а до того – перетаскивали. В отверстие неправильной формы, прорубленное в южной стенке сруба ещё при первичной сборке камеры на поверхности, были забиты семь обрубков брёвен, своеобразным «засовом» прижавшие крышку гроба 9.
В колоде находились останки двух погребённых – мужчины (50-60 лет) и женщины (около 50 лет) 10. При погребении женщины мумию мужчины сместили и частично перекрыли берестяным полотнищем; это косвенно указывает на неодновременность захоронений (но не исключено, что такое размещение останков – результат деятельности грабителей). Физический тип погребённых – европеоиды.
Могила ограблена через широкий сверху и постепенно сужающийся книзу лаз, прорубленный в многослойном перекрытии. Судя по ряду признаков, ограбление произошло спустя недолгое время после сооружения кургана (камера ещё не была заполнена льдом); но нет
9 Колоду и проруб видно через смотровой просвет, сделанный для выставки путём изъятия двух древних целых брёвен и частичной замены их обрезками, отличающимися спиленными, а не срубленными торцами. Обсуждение древнего проруба и связанных с ним нюансов погребального обряда факультативно и даже не всегда желательно, поскольку занимает много времени и требует обращения к дискуссионным, мало исследованным вопросам. Суть их в том, что так называемое ограбление кургана могло быть на самом деле частью древнего ритуала, а не просто расхищением ценностей. Подробно об этом см.: Руденко, 1953. С. 54-56, а также в статьях А.А. Гавриловой, И.М. Дьяконова, Л.С. Марсадолова и Д.Г. Савинова в сборнике: Жречество и шаманизм, 1996.
10 Дополнительные подробности см. в статье: Баркова, Гохман, 2001. С. 78-90.
Рис. 5. Сопроводительное захоронение:
1 – колёса телеги; 2 – кузов повозки; 3 – фигурки «лебедей»; 4 – покрытие кузова из чёрного войлока; 5 – полосы тёмного войлока; 6 – большой войлочный ковёр; 7 – детали кузова повозки; 8 – колёса повозки; 9 – дышло повозки; 10 – конские хвосты; 11-23 – принадлежности конской упряжи и сбруи; I-IX – трупы коней (по С.И. Руденко, с исправлениями).
сомнения в том, что грабители работали неторопливо, не скрываясь и не опасаясь возмездия за святотатство. Вещи из погребальной камеры 11 частью расхищены, частью повреждены; грабители ободрали и войлочную драпировку с цветными аппликациями, украшавшую изнутри стены погребальной камеры. Зато через повреждения конструкции, нанесённые грабителями, погребальная камера быстрее заполнялась водой и соответственно быстрее промерзала.
В северной части котлована, вне погребальной камеры, найдено непотревоженное сопроводительное захоронение пяти верховых коней в парадных уборах (один из которых включал маску с резными деревянными украшениями), деталей шатра и разобранной повозки с четвёркой упряжных лошадей (рис. 5). Видимо, все эти кони, повозка и шатёр не только сопровождали усопших в иной мир, но и каким-то образом использовались в сложных и многоэтапных погребальных церемониях 12.
Таким образом, курган представлял собой сложное сооружение, к возведению которого привлекалось множество людей (может быть, даже не из одного племени). Погребальный обряд предусматривал многоэтапные прощальные церемонии, и часть используемых при этом принадлежностей захоранивалась в том же кургане.
11 Список находок, сделанных в Пятом Пазырыкском кургане, см.: Руденко, 1953. С. 372-375.
12 Неизвестно, существовало ли какое-то распределение содержимого этого сопроводительного захоронения между двумя людьми, погребёнными в основной камере (например, верховые кони – мужчине, повозка – женщине), или же все это единый комплекс, представляющий разные этапы одной похоронной процессии (при таком понимании и кони, и повозка относятся к основному – мужскому – погребению). В любом случае верховые кони составляют единую «процессию» и принадлежат погребённому мужчине.
Мумия мужчины и татуировки на ней. ^
Останки погребённого мужчины [Инв. №1687-89] были уложены на дно длинного гроба-колоды, в западной его части, головой на восток 13. Хоронить вождя полагалось, очевидно, только в определённое время года и в специально выделенной для таких погребений горной долине, а умереть или погибнуть он мог где и когда угодно, так что между кончиной вождя и его захоронением проходило какое-то время. В течение этого срока останки следовало уберечь от разложения, а потому тело было мумифицировано.
Мумификация тел была выполнена весьма умело, – наверное, у пазырыкцев подготовка умерших к погребению была особой профессией (или частью жреческих обязанностей). Голова погребённого была обрита, волосы оставались лишь на затылке (впрочем, не исключено, что её брили ещё при жизни), череп трепанирован для удаления мозга. Через точные и аккуратные разрезы, не затронувшие ни одного сустава, удалены внутренности и мышцы. Образовавшиеся при этом пустоты были заполнены конским волосом и нарубленными стеблями, и таким же образом была частично восстановлена форма тела в тех местах, где оно, видимо, не было прикрыто одеянием в ходе прощальных церемоний (шея, грудь). Разрезы зашиты конским волосом. Нет никаких данных о том, что́ делали с извлечёнными из тела внутренностями 14.
Мумии погребённых покрыты татуировками (рис. 6-7). Художественное своеобразие и несомненная культовая значимость татуировок оправдывают экспонирование человеческих останков, выступающих в данном случае не только как свидетельство сложных манипуляций с телом усопшего, но и в качестве «холста». Изображения на потемневшей коже совершенно не видны, их можно только сфотографировать в инфракрасных лучах. Техническое решение, позволяющее посетителям рассматривать рисунки на самой мумии, пока не найдено, и поэтому татуировки представлены лишь прорисовками на планшете 15.
У мужчины изображения реальных и фантастических животных располагаются на плечах, спине, руках и ногах; все они выполнены в обычном для кочевников зверином стиле, но разные группы фигур образуют различные композиции. Самая большая татуировка – стоящий хищник (тигр или барс) – расположена на левом плече. Крупная голова зверя, показанная в профиль, занимает спереди всё плечо и частично грудь, а задняя часть туловища, лапы и хвост заходят на спину (рис. 6: 1). На правой руке – изображения лошадей в характерной для звериного стиля позе «с вывернутым крупом», расположенные «каскадом», одно над другим (рис. 6: 2). На ногах – вереницы диких копытных (рис. 6: 4, 5) 16. На больших пальцах обеих рук – различающиеся в деталях, но в целом симметричные изображения петухов, одинаково вытянувших шеи вперёд, к концу пальца (рис. 6: 3) 17.
13 Вторая мумия (женская) [см. фото в статье Л.Л. Барковой и И.И. Гохмана] была найдена непосредственно на мужских останках – хотя длина колоды позволяла разместить тела свободно в один ярус; отсюда некоторые исследователи заключают, что суеверные грабители, опустошив погребальную камеру, вернули останки в саркофаг, но разместить их аккуратно уже не пытались.
14 Существует смелое, но ничем не подтверждённое предположение о том, что в пазырыкском обществе практиковался ритуальный каннибализм – по аналогии с сообщениями Геродота об исседонах и массагетах (Руденко, 1952. С. 245, 246). Но, учитывая вероятное использование образа стервятника в пазырыкском декоре (см. ниже), вернее предположить, что пазырыкцы, как и зороастрийцы, скармливали части тела умерших птицам-падальщикам; это тем более вероятно, что сложение зороастрийских обрядов шло на Среднем Востоке, куда ведет и большинство внешних культурных связей пазырыкцев (точка зрения автора).
15 О необычной истории открытия татуировок на мумиях из Пятого Пазырыкского кургана спустя полвека после доставки останков в музей, об их стилистических и других особенностях см.: Баркова, Панкова, 2005; Баркова, Панкова, 2005а; Панкова, 2006.
16 Сходным образом распределяются татуировки на мумии мужчины из Второго Пазырыкского кургана (фрагмент светлой кожи, на которой рисунок виден без инфракрасных лучей, и общая прорисовка выставлены в 28-м зале).
17 В указанных выше статьях Л.Л. Барковой и С.В. Панковой опубликованы не только мужские, но и женские татуировки из Пятого Пазырыкского кургана (рис. 7), в настоящее время, к сожалению, не экспонируемые. Их отличие от мужских татуировок, во-первых, в присутствии многофигурных сцен терзания (одна из них, правая, стилистически весьма своеобразна и не вполне обычна для пазырыкской культуры), во-вторых, в общей симметричности композиций, а в-третьих – кроме привычных уже по мужским татуировкам звериных фигур на пальцах изображены крестообразный и пальметовидные знаки. Эти особенности, вероятно, определялись как статусом (и, может быть, иноэтничным происхождением) погребённой в Пятом Пазырыкском кургане женщины, так и вообще спецификой положения и роли женщин в пазырыкском обществе; см. по этой теме: Полосьмак, 2001. С. 274-287 (вся Глава 9. «Женщина в пазырыкском обществе»), а также на более широком материале: Грач, 1980. С. 50-56 (раздел «К вопросу о положении женщины у древних кочевников»).
|
|
|
|
Рис. 6. Татуировки на мумии мужчины. Пятый Пазырыкский курган:
|
Рис. 7. Татуировки на мумии женщины. Пятый Пазырыкский курган:
|
Вероятно, в древности считалось, что татуировки защищают человека и придают ему дополнительную силу. Например, рисунки на теле мужчины складываются в целую концепцию: слева, окружая и прикрывая (а может быть, просто символизируя) сердце – огромный могучий тигр; на правой руке – бьющаяся в агонии добыча, словно знак охотничьего подвига и удачи; на ногах – идущие животные как символ или пожелание неутомимости в пути. Однако магическое предназначение рисунков могло быть не единственным: так, сложив перед собой руки, обладатель татуировок мог и позабавиться, устроив на пальцах настоящие «петушиные бои» 18.
Столь же вероятно, что нанесение на тело того или иного изображения было связано с какими-то событиями в жизни человека, например с переходом его в новую возрастную или социальную категорию и т.п. 19
Ковры и изображения на них. ^
Ковры, сохранившиеся в сопроводительном захоронении Пятого Пазырыкского кургана, относятся к разным культурным традициям, исполнены в различной технике, из разных материалов и, может быть, в разное время. Разное место они занимали и в похоронном ритуале. Каждый из них был уложен отдельно, без очевидной связи с прочими находками (за исключением длинных жердей, завёрнутых в войлочный ковёр), из-за чего все предположения об их первоначальном и ритуальном назначении остаются гипотетическими. Вместе с тем их объединение в общем погребальном комплексе и на экспозиции глубоко символично и показательно, поскольку в сочетании они представляют всю систему взаимоотношений между кочевыми и осёдлыми народами.
Ворсовый ковёр. [Инв. №1687-93] ^
Ткать ковры люди начали еще в позднем бронзовом веке 20, но столь древних находок собственно ковров пока не было. Ковёр из Пятого Пазырыкского кургана 21, сотканный в IV-III вв. до н.э., – древнейший из известных ворсовых ковров. Он выполнен двойным симметричным «турецким» узлом 22 плотностью 3600 узлов на 1 кв. дециметр 23. Всего на ковре насчитывалось не меньше 1 250 000 узлов; одному мастеру (мастерице) на изготовление такого ковра потребовалось бы не менее полутора лет. Торчащие концы нитей аккуратно подстригались (отсюда название «стриженый ковёр»), и образовывался ворс; его высота не более 2 мм.
Небольшая часть ковра восстановлению не подлежала, она восполнена на выставке красноватой дублирующей тканью без реконструкции утраченного декора.
Назначение ковра неизвестно. Судя по размерам (1,83×2,00 м), он мог быть использован, например, во внутреннем убранстве повозки.
Композицию декора нужно описывать системно, начиная, например, от внешнего фриза (бордюра) или, наоборот, – от центрального орнаментального поля, заполненного 24 квадратами с рисунком, составленным из крестообразных фигур. Центральное поле обрамлено пятью фризами с изображением людей, животных и орнаментальных фигур. На узких внутреннем и внешнем бордюрах – фигуры орлиноголовых грифонов. На широком втором (считая изнутри) – идущие друг за другом лани. Третий, вновь узкий, состоит из лучистых розеток. На самом широком фризе чередуются верховые всадники и пешие коневоды в разноцветных одеяниях 24.
18 Такая трактовка изображений петухов очень выигрышна (поскольку оживляет и очеловечивает мрачноватую тему человеческих останков на выставке), но, разумеется, гипотетична; кроме того, именно эти татуировки хуже всего различимы на мелкой прорисовке в витрине, поэтому если и говорить о них, то с дополнительными прорисями в руках.
19 Подробно о культурном аспекте татуировок см.: Медникова, 2007.
20 Древнейшие материальные свидетельства тому – особые ковровые ножи, найденные в Юго-Западной Туркмении при раскопках Сумбарского могильника II тыс. до н.э. (такой нож можно увидеть в 12-м зале). [см. статью И.Н. Хлопина]
21 В литературе этот ковёр называют также стриженым, узелковым и даже «бархатным». Описание технологических характеристик ковра см.: Руденко, 1968. С. 48, 49; в той же работе подробно разобраны и изображения на ковре.
22 Здесь и далее для углубления в технологические аспекты нужно владеть соответствующей терминологией и хотя бы в общих чертах знать историю ковров и тканей. Как минимум следует проработать вышеупомянутую книгу: Руденко, 1968, и изданный недавно в Эрмитаже «Словарь текстильных терминов» (Иерусалимская, 2005).
23 Пазырыкский ковёр – хотя и наиболее сохранившийся, но не лучший по плотности: судя по уцелевшим обрывкам, ковёр из Второго Башадарского кургана был ещё более плотной вязки. [См.: Баркова 2012: 27-29]
24 Большинству современных людей непросто с непривычки и из-за сумрака в зале разобрать подробности схематизированных изображений, так что для разговора о ворсовом ковре следует использовать прорисовки.
Рис. 8. Ворсовый ковёр: узлы, фигуры, аналогия:
1 – схема вязки узлов; 2-5 – прориси изображений; 6 – персепольский рельеф (по С.И. Руденко)
Ритм этой сложной и, несомненно, полисемантичной композиции задаётся чередованием узких и широких фризов, а также направлений движения верховых с коневодами и ланей (оленей); в разные стороны смотрят и фигурки грифонов во внешнем и внутреннем фризах. Однако этот ритм нарушается с помощью разнообразных изобразительных приёмов. Так, на внешнем и «всадническом» фризах непрерывное «течение» декора дважды перебито двойными колесовидными розетками (на выставке они хорошо видны в левом нижнем углу, фрагментарно – в левом верхнем); возможно, это своеобразные «точки отсчёта» с каким-то особым смыслом или же «потребительские» ориентиры (например, указывающие, где крепить ковёр при подвешивании). Есть разделитель и на фризе с лучистыми розетками (в его левом верхнем
углу) – поперечная полоска с небольшими треугольниками. Неритмично (и наверняка не в случайной последовательности) чередуются коневоды и верховые, а также цвета их одеяний; отличаются деталями изображения ланей 25.
Ни сюжеты со всадниками, ни орнаментальные мотивы, представленные на ковре, не имеют местных алтайских прототипов; другие изображения с ковра – идущие животные и обернувшиеся грифоны – наоборот, повсеместно встречаются в горно-степном поясе Евразии и ни для одной культуры не специфичны; пятнистые лани («чубарые олени», Cervus dama) в древности встречались в Средиземноморье, а также в Средней и Передней Азии 26. Вместе с технологическими обстоятельствами всё это указывает, что этот ковёр не принадлежит пазырыкской культурной традиции; это инокультурный памятник – либо военная добыча кочевников, либо дипломатический дар. В пользу второго предположения говорит одна из самых выразительных аналогий – на известном персепольском рельефе: кочевник, ведущий коня, и по позе (т.е. по способу обращения с конём), и по головному убору совершенно аналогичен «коневодам» ворсового ковра, т.е. не исключено, что на ковре изображены именно кочевники и что изготовлен он был именно для них, но при этом мастера ориентировались не на кочевническую, а на собственную изобразительную традицию 27 (рис. 8).
Войлочные ковры. ^
Большой войлочный ковёр [Инв. №1687-94], найденный в конском сопроводительном захоронении, был аккуратно свёрнут в рулон, внутри которого находились длинные тонкие жерди, и уложен поверх коней сопроводительного захоронения. Основа ковра (полотнище тонкого белого войлока толщиной 3 мм и площадью около 30 кв.м) покрыта цветными войлочными аппликациями. Фигуры, окрашенные растительными красителями, пришиты к ковру кручёной сухожильной нитью 28.
Поверхность ковра тремя орнаментальными бордюрами делится на два широких фриза, в каждом из которых повторяется одна и та же сцена – к трону, на котором восседает женское божество в роскошном одеянии, держащее в руках ветвь фантастического растения, подъезжает конный воин, также в изукрашенных одеждах, с натянутым сложным луком в налучье, подвешенном к поясу. Во всех сценах аналогичные фигуры очень близки, но не идентичны, т.е. вырезали их не по шаблону 29.
Этот сюжет имеет переднеазиатское происхождение; судя по аналогиям, он был известен и причерноморским скифам (рис. 9). Обычно его интерпретируют как сцену инвеституры, где некая богиня «вручает» вождю власть 30.
В разделяющих эти фризы орнаментальных бордюрах чередуются разноцветные композитные фигуры. Одни составлены из схематизированных, контурных изображений лосиного рога, другие состоят из «солярного знака», обрамлённого четырьмя пальметками.
25 Попытку анализа этих тонкостей см. в статье: Балонов, 1991. С. 88-121.
26 Это традиционное (Руденко, 1951. С. 114, 115) определение порождает и вопросы: отростки на лопате рога у лани должны быть обращены назад (Жизнь животных, т. 6. С. 455), а на ковре изображены отростки, направленные вперёд, как, например, у лося (на это указывал ещё И.М. Дьяконов, см.: Жречество и шаманизм, 1996. С. 103). Неясно, должно ли это влиять на определение животного, или же здесь просто пример нередкого для изображений скифского времени искажения формы рогов.
27 Переднеазиатские связи пазырыкской культуры подробно разобраны в специальном труде: Руденко, 1961; соответствующие сюжеты затрагиваются и в других работах этого автора, и во всех позднейших публикациях. Эти связи были предопределены военно-политической активностью Ахеменидов на севере, в Средней Азии; историческую канву см. в книге: Дандамаев, 1985.
28 О реставрации и первом экспонировании этого ковра см.: Семенович, 1956. Среди прочего, по этой публикации видно, какое значение придаётся в случае пазырыкских находок качеству витрин – они должны не только предоставить возможность рассмотреть вещи, но и обеспечить их сохранность. Витрины, в которых пазырыкские вещи выставлены сегодня, – подлинные технологические шедевры с особым освещением и сложной системой поддержания микроклимата. Исполнены они германскими специалистами.
29 Более подробное описание см. в специальной работе об этом ковре: Баркова, 1998. Там же см. ссылки на более ранние публикации.
30 Нужно иметь в виду, что неоднократное повторение этой сцены на ковре, спровоцированное применением заимствованной фризовой композиции, орнаментализирует сюжет, снижает пафос торжественного момента; возможно, алтайцы использовали эти чужеродные образы лишь как престижный элемент декора и не вкладывали в них особого «инвеститурного» смысла – ведь в других культурах сцена инвеституры (там, где эта интерпретация безусловна и подтверждена письменными источниками) больше одного раза на одном памятнике не повторяется (точка зрения автора).
|
|
|
|
Рис. 9.
|
Рис. 10.
|
Рис. 11. Вариант реконструкции «шатра» (по М.П. Грязнову). [убраны изображения «лебедей»]
(Открыть Рис. 11 в новом окне)
К большому ковру в древности сбоку были пришиты два фрагмента второго, несохранившегося ковра, – видимо, для восполнения утраченной при каких-то неизвестных обстоятельствах части (на выставке эта сторона справа). На них частично сохранились изображения двух фантастических существ. Одно – стоящее на задних лапах, с львиным телом, крыльями и человеческой головой со стилизованными рогами («сфинкс»). От другого персонажа сохранились перья хвоста и крыльев, а также когтистые ноги со шпорами.
Первоначальная композиция второго ковра прочитывается только при соотнесении фрагментов, подшитых к большому ковру, с обрывками драпировок, уцелевшими в погребальной камере (выставлены в одной витрине с мумией); полностью при этом восстанавливается только «сфинкс». Второй персонаж – птица (условно именуемая «фениксом») с большим крючковатым клювом. Крылья у «сфинкса» и «феникса» почти такие же, как на войлочных фигурках «лебедей» (см. ниже).
«Феникс» вцепился в голову «сфинксу», который, в свою очередь, схватил противника за клюв. Эта композиция, как и «сцена инвеституры» с большого ковра, имеет ранние переднеазиатские аналоги (рис. 10), и точно так же многократно повторялась – вероятно, изображение на фрагментированном ковре первоначально имело ту же фризовую композицию, что и на большом.
Возможно, большой ковёр отремонтировали для его использования в погребальном «шатре», где, может быть, тело покойного было выставлено для каких-то прощальных церемоний, подобно тому, как это делается и сегодня (рис. 11); также не исключено, что «шатёр» был установлен над погребальной камерой и служил временным наземным сооружением до окончательного перекрытия могильной ямы. [точка зрения автора] Неясно, внутрь или наружу были обращены при этом изображения на ковре. Но то, что ковёр пришлось чинить или даже переделывать, используя фрагменты второго ковра, доказывает, что изготовлены эти ковры были не специально для похорон, а ранее (это важно, поскольку отсюда следует, что сюжеты изображений на них не следует трактовать непременно как связанные с погребением).
Вероятно, основанием «шатра» была конструкция из брёвен с прорубленными в них подквадратными отверстиями для длинных шестов (завёрнутых при погребении в большой ковёр), имевших некоторый наклон внутрь сооружения; одно такое бревно и несколько шестов можно видеть в той же витрине, что и ковёр. После завершения церемоний «шатёр» разобрали, а детали сложили в могилу; брёвна его основания использовали в перекрытии котлована.
Ворсовый и войлочные ковры в сопоставлении. ^
Интересно сравнить всадников, изображенных на ворсовом ковре, с конным воином повторяющейся сцены ковра войлочного.
Переднеазиатские мастера изобразили на ворсовом ковре всадников, ещё не пользующихся седлом (на спины их коней лишь наброшены лёгкие попоны или чепраки с нагрудниками), а изображённые на войлочном ковре сёдла – это специально изготовленные предметы сложной конструкции с многочисленными вещественными соответствиями среди пазырыкских находок (ср. седло в витрине у входа в зал). Кочевники всегда несколько опережали своих осёдлых соседей в том, что касалось верховой езды (а часто и вооружения), но заимствовали у них как сами предметы роскоши, так и приёмы их декорировки. Это хорошо видно по фризовой композиции войлочных ковров, несвойственной пазырыкской культуре (да и вообще скифо-сибирскому звериному стилю) и явно воспринятой с привозных образцов.
Вместе с инокультурными коврами и тканями в алтайский декор проникали и сюжеты с участием людей и антропоморфных персонажей, изначально, как и фризовая композиция, для кочевнического искусства совершенно нехарактерные. Сюжеты, представленные на обоих войлочных коврах, несомненно заимствованы пазырыкцами из иранского мира; но эти заимствования полностью переосмыслены и переработаны местными мастерами; можно сказать, что они «ассимилированы» пазырыкской культурой; особенно это заметно в костюме всадника и конском уборе, имеющих серийные аналогии среди пазырыкских вещей; яркая деталь – тщательно воспроизведённые на ковре надрезы на конских ушах, обычные для пазырыкцев знаки собственности (клеймами для этих целей древние алтайцы не пользовались) 31.
В некоторых деталях исполнения рогов, лап, хвостов борющихся фантастических тварей пазырыкские войлочные ковры следуют, возможно, китайской орнаментальной традиции 32. К числу китайских влияний можно было бы отнести и «феникса», но по сравнению с традиционной китайской трактовкой этого образа (ср. изображения на шёлке с парадного чепрака) у пазырыкского слишком длинные ноги. Вероятно, параллель тут следует проводить с «птичьими» ногами переднеазиатских грифонов, тем более что в Передней Азии именно грифоны иногда изображались в схватке с антропоморфными существами.
Сравнение найденных вместе уникальных ковров позволяет наглядно показать сущность, форму и географический размах взаимоотношений между осёдлыми торгово-земледельческими народами и миром скотоводов-кочевников.
Чепраки. ^
Чепраки – войлочные подстилки под седло поверх (или вместо) потника – были заметной частью конского убора, и декорировались они весьма тщательно. Все они очень хорошо сохранились; экспонируются все пять чепраков, найденных в кургане. Три украшены аппликациями из крашеного войлока, образующими обычные для пазырыкской культуры орнаменты (малые витрины на пилонах) [Инв. №№ 1687-97, 1687-98, 1687-99], два других представляют особый интерес, так как отделаны дорогими привозными тканями (витрина между ворсовым и войлочным коврами) 33.
31 Надрезы можно рассмотреть на ушах коня, туша которого выставлена в 28-м зале.
32 О возможном китайском «вкладе» в пазырыкский декор см.: Артамонов, 1973. С. 76, 77 [опечатка, надо: 66-67]; также об этом: Полосьмак, 1994. С. 94-96. Но С.И. Руденко (1961. С. 58-60) те же элементы декора считал, наоборот, местными. Допущение М.П. Грязнова о том, что и большой войлочный ковёр мог быть привезён «от кочевников приаральских степей или пустынь Синьцзяна, из Монголии или Ордоса» (Грязнов, 1992. С. 173), скорее всего, неверно – реалии, изображённые на этом памятнике, в большинстве своём явно местные, пазырыкские.
33 Прямоугольные чепраки найдены только в Пятом Пазырыкском кургане; в других случаях пазырыкские сёдла украшались разнообразными фигурными войлочными подвесками к седельным покрышкам, в Пятом кургане не найденными. Неизвестно, что именно стоит за этой особенностью.
Войлочный чепрак, отделанный шерстяной «иранской» тканью. [Инв. №1687-100] ^
Войлочная основа чепрака 34 отделана фиолетовой шерстяной тканью с узором в виде белых квадратов, заполненных геометрическими фигурами. Видимо, сперва из неё была сшита какая-то одежда, а затем ткань перекроили и отделали её кусками чепрак и нагрудник. Детальное сопоставление всех фрагментов доказало, что когда-то они составляли единое полотнище. Реконструировать одежду по фрагментарным лоскутам не удаётся, зато первоначальный рисунок самой ткани восстанавливается достаточно уверенно (рис. 12: 1) 35.
По краю чепрака пущен бордюр, который, в свою очередь, окаймлён узкими кусочками чёрного меха с наклеенными на него тонкими пластинками золота. Фольга приклеена к войлоку неизвестным составом, который держится вот уже более двух тысяч лет без замены на современный клей. Бордюр образуют 48 прямоугольных фрагментов ткани, вырезанных так, чтобы частично сохранить вытканные изображения. Реконструируется их первоначальный сюжет – лицом друг к другу расположены две пары женских фигур (высокие фигуры – «жрицы», низкие – «помощницы»), а между ними стоит «курильница» 36; эти сцены многократно повторялись в клетках полихромного «шахматного поля». Видимо, здесь изображена молитва или жертвоприношение; сцена имеет серию ранних аналогий, в том числе детальных, в древней иконографии «иранского» (в широком смысле) мира (рис. 12: 2), что и указывает на самый вероятный источник импорта.
При переиспользовании дорогой привозной ткани целостностью и осмысленностью её орнамента уже не озаботились – фигурки «жриц» на лоскутах бордюра, например, оказались частью перевёрнуты, т.е. первоначальная семантика декора пазырыкского мастера уже явно не интересовала. Обшивку чепрака скроили так, чтобы остатки старого кроя при новом использовании были заметны минимально – их закрывали ноги всадника.
Войлочный чепрак, отделанный китайским шёлком. [Инв. №1687-101] ^
Чепрак, отделанный дорогим китайским шёлком, указывал на высокое положение владельца; вместе с парадной конской маской он входил в комплект убора главного коня погребальной процессии.
Войлочная основа чепрака обшита китайским шёлком «типа чесучи» 37, на которой коричневыми, светло-бежевыми, синими, красными шёлковыми нитями вышиты 38 изображения фениксов и стилизованных ветвей 39.
Поскольку чепрак оказался шире, чем имевшаяся полоса шёлка, её надставили узкой полоской такой же ткани (в витрине – с правой стороны). Она не подобрана по рисунку и нарушает композицию, но соблюдает общую ориентацию изображений 40. Попусту дорогой шёлк не тратили – его нет в той части чепрака, которую не было видно при использовании в седельном комплекте 41.
34 Вместе с этим чепраком сохранился войлочный конский нагрудник, обшитый узкой полоской ткани, на которой вытканы фигуры львов, имеющие очень близкие аналогии на переднеазиатских рельефах (рис. 12: 3). Этот нагрудник пока не экспонируется, так как использован на временных выставках.
35 Подробно: Гаврилова, 1980. С. 53, 54; Баркова, 2009. С. 5-13.
36 Здесь «курильница» – это чаша на высокой ножке, накрытая высокой сфероконической крышкой; от крышки к ножке тянется цепочка, тщательно проработанная и на вытканных изображениях. См. об этом сюжете: Руденко, 1968. С. 73-77.
37 Выражение, традиционно используемое для этой находки со времён первых публикаций С.И. Руденко. Чесуча – шёлк, полученный от дикого шелкопряда, из некручёных нитей, т.е. не самого высокого качества; отличается песочным оттенком.
38 Вышивка выполнена тамбурным швом, в котором стежки идут по схеме «петля в петле», образуя непрерывную цепь одинаковых по форме и размеру петелек, выходящих одна из другой.
39 Об этом узоре и сюжете: Лубо-Лесниченко, 2000.
40 Значит, к шитью на китайском шёлке отнеслись внимательнее, чем к узору на переднеазиатской шерстяной ткани. Может быть, китайский узор почему-либо оказался понятнее кочевникам или же безопаснее – ведь изображение могло восприниматься как вероятное вместилище чего-либо магичесого, тем более что на иранской ткани были изображены жрицы, исполнявшие какой-то обряд, тогда как шёлк украшали только «фениксы», не противоречившие собственным декоративным традициям кочевников. Пренебрежительное отношение к рисунку декора на привозных тканях вообще было свойственно всем древним «варварам» – ср. безжалостный к узору крой, представленный раннесредневековыми находками из северокавказской Мощевой балки.
41 Здесь уместно обратить внимание на то, что перед нами – одно из самых ранних свидетельств китае-кочевнических связей, овеществлённых в шёлке. В последующие века именно шёлк, главный предмет китайского экспорта, станет основной «валютой», которой китайцы откупались от кочевников или расплачивались с ними за те или иные услуги.
Рис. 12. Иранская ткань с чепрака:
1 – реконструкция первоначального рисунка (по А.А. Гавриловой);
2 – аналогия сюжету (по С.И. Руденко);
3 – изображение льва с нагрудника и аналогия (по С.И. Руденко).
(Открыть Рис. 12 в новом окне)
По краю чепрака пущена полоса красноватого войлока с фигурными вырезами, в которые вставлены кусочки кожи, обклеенные золотой и оловянной фольгой. Так же украшен и найденный с чепраком войлочный нагрудник (необходимый для дополнительного закрепления чепрака, ср. изображения сбруи на ворсовом ковре), на котором размещено украшение в виде стилизованных рогов оленя (первоначально оно напоминало пышный фигурный фестон). Внизу декор чепрака завершают кисти из чёрных волос яка.
Фигурки «лебедей».
[Инв. №№ 1687-259, 1687-260, 1687-261, 1687-262] ^
Четыре орнитоморфные фигурки сшиты каждая из двух заготовок, вырезанных из тонкого белого войлока; фигурки набиты травой и оленьей шерстью. Клювы, крылья и хвосты пришиты отдельно. Назначение фигурок не вполне ясно: они были найдены рядом с деталями повозки и большим войлочным ковром и украшали то ли повозку (С.И. Руденко), то ли «шатёр» (М.П. Грязнов) [ср. доп. рис. 13а и рисунок М.П. Грязнова]). Сохранились они в целом неплохо, лишь некоторые детали для экспонирования были восполнены реставраторами в современных материалах (например, часть войлочных «перьев» заменена суконными, это заметно при внимательном рассматривании).
Название «лебеди» – условное. Очертания тела, тонкая, изогнутая шея и длинный клюв с «шишкой» (специфическим наростом у лба) – всё это, хотя и несколько непропорциональное, но узнаваемо лебединое; однако в природе у белых лебедей-шипунов (Cygnus olor) не бывает крыльев с чёрно-коричневыми окончаниями длинных маховых перьев – скорее всего, имелись в виду крылья стервятника 42. Хвосты сильно стилизованы и представляют собой скорее пальметты (переработанный растительный мотив, нередкий в пазырыкском декоре) 43.
Сочетание в одном фантастическом образе видовых особенностей разных животных с добавлением орнаментальных элементов – приём, хорошо известный по искусству звериного стиля, – показывает, что это не просто птицы, а какие-то мифические персонажи, образ которых компоновался на основе лебедей; может быть, по представлению людей, живших на Алтае в скифское время, не только стервятники, но и лебеди были как-то связаны с переходом из этого мира в загробный 44.
Вместе с тем нужно подчеркнуть, что достоверно назначение фигурок «лебедей», как и то, сделаны ли они были специально для похорон или еще до погребения как-то использовались в быту, выяснить так и не удалось. Поэтому связь соответствующего композитного образа с погребальным культом гипотетична.
Четырёхколёсная повозка 45 (рис. 13), высотой около 3 м и длиной более 6 м (вместе с дышлом; на выставке оно размещено под повозкой), изготовлена в основном из берёзы. Она была помещена в могилу в разобранном виде вместе с погребением упряжных коней. Все детали не
42 В наше время стервятник обыкновенный (Neophron percnopterus) к востоку от Средней Азии не встречается (Жизнь животных, т. 5. С. 183), но, видимо, в древности ареал был шире. По очертаниям и окрасу маховых перьев подходит ещё черноклювый аист, также называемый дальневосточным или китайским (Ciconia boyciana), ныне исчезающий вид (или подвид белого аиста); его ареал в основном лежит южнее и восточнее Южной Сибири, в Китае и Приморье. Учитывая археологический контекст, выявляемые по серийным аналогиям основные (юго-западные) направления культурных связей, вероятную приуроченность фигурок «лебедей» к погребальным ритуалам, использование почти таких же крыльев при «монтаже» фантастических образов на аппликациях второго войлочного ковра, общую склонность пазырыкцев к изображению грифоподобных птиц, нужно признать, что стервятник – более предпочтительный «кандидат», нежели аист (точка зрения автора).
43 О пальметтах и прочих растительных мотивах в пазырыкском орнаменте см.: Руденко, 1961. С. 59-61.
44 Простейшая возможная интерпретация: по кочевнической модели мироздания вода принадлежит к «нижнему миру», а значит, водоплавающая птица, которая гнездится на суше и летает в небе, – как бы посредник между всеми тремя уровнями вселенной; стервятник же, поедая останки и затем улетая, как бы уносит умерших с собой в небо. Комментируя фигурки фантастических птиц, можно добавить, что в позднейших эпитафиях древнетюркской эпохи (центральноазиатские рунические памятники VII-IX вв. на древнетюркском языке) часто говорится об улетающей душе усопшего. Развивая интерпретацию, можно предположительно соотнести четыре фигурки «лебедей» (трактуя их вслед за С.И. Руденко как украшение повозки) с четырьмя упряжными лошадьми (ср. ниже о вероятной связи повозки с женским погребением).
45 См. об этой повозке: Грязнов, 1955. Следует иметь в виду, что использование термина «колесница» здесь не вполне корректно, поскольку этим словом теперь обозначают лёгкие боевые повозки-двуколки, явно не сопоставимые с неповоротливой пазырыкской четырёхколёсной повозкой. Подробно об этой повозке см. также: Руденко, 1960. С. 232-236.
умещались в северном секторе, и часть их сложили в тесном пространстве за южной стеной погребальной камеры (рис. 4).
Основа повозки состоит из двух рам, соединённых перекрученными кожаными ремнями и резными балясинами, изготовленными, видимо, по образцу точеных изделий. Верхняя рама, на которой установлена лёгкая решётчатая, «ажурная» конструкция, покрыта настилом из прутьев. Корпус жёстко скреплён с осями, на которые при помощи цилиндрических наосников насаживались колёса диаметром более 1,5 м. Наосники с колёсами надевались с левой и правой стороны на оси повозки и удерживались деревянными чеками, вставленными в поперечные отверстия на концах осей. Поворотного механизма нет, т.е. поворачивать повозку можно было либо приподняв на руках, либо по дуге с большим радиусом; поэтому всего вероятнее, что она была церемониальной, а для повседневного использования в горах не годилась. При этом поверхность наосников сильно заполирована – значит, повозкой всё-таки немало пользовались.
По сравнению с имеющимися кочевническими аналогами (рис. 13) пазырыкская повозка необычна «ажурностью» небольшого кузова – перед нами не кибитка, не жильё на колёсах, а повозка для выездов знатного лица. Нет оснований думать, что все связанные с ней технические решения принадлежат местной кочевой культуре. Скорее всего, перед нами местное воспроизведение импортного изделия.
В повозку запрягали четырёх лошадей – пару коренных в дышло с ярмом и пару пристяжных впереди цугом или по бокам. Сбруя упряжных коней не отличалась роскошью – уздечки были украшены лишь круглыми деревянными бляхами, покрытыми тонким листовым золотом (витрина справа от входа в зал).
В погребениях разных эпох остатки повозок находят довольно часто; в скифское время их немало на западе степей, так что уникальность пазырыкской находки – прежде всего в её сохранности, а кроме того, в том, что в собственно пазырыкских курганах больше подобных находок нет. Прямых указаний на то, кому предназначалась повозка, материалы кургана не содержат. Можно лишь предполагать, что если верховые кони принадлежали погребённому вождю, то повозка должна была служить загробным транспортным средством для погребённой с ним женщины 46.
Мелкие находки. ^
В витрине справа от входа в зал размещены вещи, найденные как в самой погребальной камере, так и в конском захоронении.
К погребению людей относятся:
– сравнительно крупная бирюзовая бусина [Инв. №1687/80; см. статью об этой находке] (бирюза – один из наиболее популярных в скифское время поделочных камней); с бусиной выставлены «шнуры» не вполне ясного назначения;
– «рожок» из рога домашней козы с деревянной «лопаточкой», или «ложечкой», первоначально вставленной в «рожок» (возможно, это был своего рода «флакон» для каких-то косметических, лекарственных и других средств);
– войлочная подушечка неизвестного назначения, набитая оленьим волосом;
– фрагмент деревянного столика;
– часть профилированного рогового сосуда 47;
– сложный женский головной убор.
Женский головной убор [Инв. №1687/76-77], найденный непосредственно на голове погребённой, состоит из деревянной «тульи» с отверстиями, в которые продевались косы, крепившиеся далее к особому
46 К такой трактовке подталкивают обстоятельства находок повозок в западных кочевнических культурах той же эпохи (подробнее см. в статье: Бессонова, 1982; там же рассмотрен вопрос о месте повозок в погребальных культах древних кочевников); с учётом отмеченных выше особенностей татуировок женщины, погребённой в Пятом Пазырыкском кургане, всё это (если считать, что повозка предназначалась именно ей) может косвенно указывать и на её иноэтничное происхождение и прямо – на очень высокий социальный статус (и тогда вопрос о том, не является ли женское погребение в Пятом Пазырыкском кургане основным, имеет право на существование; ср. дискуссионную статью А.А. Гавриловой в сборнике: Жречество и шаманизм, 1996).
47 В старых публикациях такие находки трактовали как остатки «одностороннего барабана».
|
|
|
|
Рис. 13. Повозка из Пятого Пазырыкского кургана; внизу – изображение и модели повозок из погребений на западе степей.
|
Рис. 13а. Добавление веб-версии. Реконструкция:
|
каркасу. Как выглядел этот убор первоначально, видно из сравнения данной находки с известными золотыми бляхами Сибирской коллекции Петра I (экспонируются в первом зале Галереи Драгоценностей – 2, т.е. «Золотой кладовой»), на которых изображена сцена под деревом. Убор, очень близкий пазырыкскому, можно рассмотреть на голове женщины, которая сидит у дерева и держит на коленях голову лежащего мужчины (рис. 14) 48.
48 См. об этой аналогии и о сюжете изображений на упомянутых золотых бляхах: Грязнов, 1961. Подробная научная публикация Сибирской коллекции Петра I: Руденко, 1962. Упомянутые бляхи см. там же на табл. VII, 1, 7 и XXIV, 3; описание – на с. 43.
Конский убор, представленный в этой же витрине, принадлежал как упряжным, так и верховым коням. Четыре одинаковые уздечки справа – от упряжных коней, относящихся к повозке; они декорированы простыми круглыми бляшками. Пятая уздечка (с округлыми бляхами побольше и посложнее) – от «рядового» верхового коня, а узда с церемониальной конской маской принадлежала главному коню погребальной процессии (в тот же комплект конского убора входил и войлочный чепрак, обшитый китайским шёлком, экспонируемый в противоположном углу зала) [См. на сайте Эрмитажа].
Церемониальная конская маска позволяет несколько подробнее поговорить о зверином стиле на примере художественной резьбы по дереву. Маску с уздой украшают бляшки в виде фигурок лежащих оленей, сочетающие скульптуру и рельеф: свернувшееся тело – в плоском рельефе, а приподнятая голова и шея – мелкая, но полноценная трёхмерная скульптура. Подобные сочетания свойственны пазырыкской резьбе и звериному стилю в целом. Сами фигурки, несмотря на некоторую схематизацию и использование стандартных «изобразительных блоков», выглядят почти реалистично. Кроме фигурок оленей узду украшают мелкие бляшки с профильными изображениями головок хищников (семейства кошачьих).
Здесь же размещено и одно из сёдел верховых коней. [Инв. №1687-195] Чепрак от этого седла – в другой витрине, зато здесь благодаря такому экспозиционному решению можно рассмотреть и потник, и мягкие сшитые подушки, и декорированную седельную покрышку, т.е. все основные элементы седельного комплекта, за исключением чепрака. Показывая седло, можно вернуться к теме отношений кочевников с осёдлыми соседями и обратить внимание, во-первых, на отличия пазырыкского седла от более поздних жёстких сёдел, а во-вторых, на то, что даже такое архаичное седло «скифского типа» 49 было гораздо совершеннее одновременных иранских, изображённых на ворсовом ковре: иранское седло той эпохи – в сущности, просто коврик (аналогичный чепраку), закреплённый на конской спине нагрудником и, вероятно, дополнительными ремнями. Деревянные резные бляшки, украшающие пазырыкское седло, позволяют, если есть время, продолжить разговор о зверином стиле на примерах изображений хищников и фантастических существ.
Хронология и интерпретация памятника. ^
С самого открытия Пазырыкских курганов шли дискуссии об их датировке. Одни исследователи (прежде всего С.И. Руденко) относили памятник к скифской эпохе, другие (например, знаменитый московский археолог С.В. Киселёв) – к следующей, гунно-сарматской. Эти споры оказались очень полезны, так как подтолкнули развитие естественнонаучных методов датирования, прежде всего дендрохронологического, позволяющего выяснить относительную хронологию памятников, и радиокарбонного, дающего возможность установить абсолютную дату памятников и позиционировать относительные дендрошкалы.
В спорах о хронологии Пазырыкского могильника чётко проявилась разница между абсолютным датированием и определением стадиальной принадлежности. Как теперь можно считать доказанным, пазырыкская культура в целом принадлежит к скифо-сакской эпохе; однако отдельные её памятники, в том числе и «титульный» Пазырыкский могильник, занимают сравнительно позднее положение и по времени действительно близки к гунно-сарматскому времени. Все Пазырыкские курганы сооружены на протяжении всего лишь полувека в IV-III вв. до н.э.50
Скорее всего, в курганах Пазырыкского могильника погребены вожди и их ближайшие родственники. Весьма вероятно, что женщина, похороненная в Пятом кургане, была иноземной
49 Архаизм здесь заключается в том, что эти сёдла – ещё мягкие, сшитые из пары подушек, и использовались они без стремян. Очень редко их снабжали несложным каркасом из палочек (в хуннских курганах Ноин-улы есть свидетельствующие об этом находки). Настоящие жёсткие сёдла с ленчиком, как и первые стремена, появились лишь спустя несколько веков, в первой половине I тыс. н.э., а массовое применение стремян зафиксировано ещё позже, лишь с середины – третьей четверти I тыс. н.э. Соответствующие материалы предтюркского, древнетюркского и монгольского времени выставлены неподалеку, в 31-м и 32-м залах.
50 Посетителям, плохо знающим историю, можно для ориентировки во времени сказать, что Пятый Пазырыкский курган относится примерно к эпохе Александра Македонского, поскольку это наиболее известная у нас историческая личность второй половины I тыс. до н.э.
Рис. 14.
Женский головной убор из Пятого Пазырыкского кургана (1)
и аналогия на бляхе из Сибирской коллекции Петра I (2, 3)
[Инв. №№Си.1727-1/161, Си.1727-1/162]
(по М.П. Грязнову)
(Открыть Рис. 14 в новом окне)
женой вождя, оказавшейся на Алтае в результате дипломатического брака. Материалы Пятого Пазырыкского кургана отражают очень широкие торгово-политические контакты алтайских кочевников, однако на нынешнем уровне исследований еще нельзя сказать, насколько регулярными были эти связи и как они сказались на истории региона.
Высказывались разные предположения об этнокультурной принадлежности пазырыкцев. Чаще всего исследователи развивают мысль С.И. Руденко о том, что пазырыкскую культуру можно связать с туманными сообщениями древнегреческого автора Аристея Проконнесского о неких «стерегущих золото грифах» – по «западной» линии сопоставлений, и с народом, называемым в китайских источниках «юэчжи», – по «восточной» линии; однако нужно подчеркнуть, что всё это совершенно умозрительные и гипотетичные теории. Более основательно предположительное соотнесение пазырыкцев с частью обширного массива кочевнических племён, известных древним китайским авторам под именем динлинов, но и здесь прямых оснований для отождествления не существует.
Система культурных (и культурогенетических) связей, открывающаяся при изучении предметных и иконографических аналогий пазырыкским находкам, позволяет говорить о вероятной принадлежности пазырыкцев к числу саков – срединноазиатских кочевников скифской эпохи, упоминаемых как западными, так и восточными древними историками и эпиграфическими памятниками; саков считают ираноязычными народами. Но доказательно связать древних алтайцев с той или иной конкретной группой племён обширного сакского массива пока что не удалось, и окончательная идентификация древних кочевников Горного Алтая остаётся ещё делом будущего.
Литература. ^
Артамонов, 1973
Артамонов М.И. Сокровища саков. М., 1973. 280 с. (Памятники древнего искусства).
Балонов, 1991
Балонов Ф.Р. Ворсовый пазырыкский ковёр: семантика композиции и место в ритуале (опыт предварительной интерпретации) // Проблемы интерпретации памятников культуры Востока. М., 1991. С. 88-121.
Баркова, 1998
Баркова Л.Л. Большой войлочный ковёр из Пятого Пазырыкского кургана // Древние культуры Центральной Азии и Санкт-Петербург: материалы всерос. науч. конф., посвящённой 70-летию со дня рождения А.Д. Грача. СПб., 1998. С. 137-142.
Баркова, 2009
Баркова Л.Л. Новые исследования импортных тканей из Больших Алтайских курганов // СГЭ. [Вып.] 67. СПб., 2009. С. 5-21.
Баркова, Гохман, 2001
Баркова Л.Л., Гохман И.И. Ещё раз о мумиях человека из пазырыкских курганов // АСГЭ. Л., 2001. Вып. 35. С. 78-90.
Баркова, Панкова, 2005
Баркова Л.Л., Панкова С.В. Татуировки на мумиях из Больших Пазырыкских курганов (новые материалы) // АЭАЕ. 2005. № 2 (22). С. 48-59.
Баркова, Панкова, 2005а
Баркова Л.Л., Панкова С.В. Татуировки на пазырыкских мумиях. Новые материалы // Эрмитажные чтения памяти Б.Б. Пиотровского : сб. докл. СПб., 2005. С. 15-26.
Бессонова, 1982
Бессонова С.С. О скифских повозках // Древности степной Скифии. Киев, 1982. С. 102-117.
Гаврилова, 1980
Гаврилова А.А. Узор иранской ткани из Пятого Пазырыкского кургана (реконструкция) // СГЭ. [Вып.] 45. Л., 1980. С. 53-54.
Грач, 1980
Грач А.Д. Древние кочевники в центре Азии. М., 1980. 256 с.
Грязнов, 1955
Грязнов М.П. Колесница ранних кочевников Алтая // СГЭ. [Вып.] 7. Л., 1955. С. 20-22.
Грязнов, 1956
Грязнов М.П. Культура и искусство ранних кочевников Алтая // Первобытная культура. Вып. 2. М., 1956. С. 9-22.
Грязнов, 1961
Грязнов М.П. Древнейшие памятники героического эпоса народов Южной Сибири // АСГЭ. Вып. 3. Л., 1961. С. 22-29.
Грязнов, 1992
Грязнов М.П. Алтай и приалтайская степь // Степная полоса Азиатской части СССР в скифо-сарматское время М., 1992. С. 161-178. (Археология СССР).
Дандамаев, 1985
Дандамаев М.А. Политическая история Ахеменидской державы. М., 1985. 319 с.
Древняя Сибирь, 1976
Древняя Сибирь. Путеводитель по выставке «Культура и искусство древнего населения Сибири. VII век до н.э. — XIII век н.э. Л., 1976.136 с.
Жизнь животных, т. 5
Жизнь животных: в 6 т. Т. 5 : Птицы. М., 1970. 612 с.
Жизнь животных, т. 6
Жизнь животных: в 6 т. Т. б : Млекопитающие, или Звери. М., 1971. 628 с.
Жречество и шаманизм, 1996
Жречество и шаманизм в скифскую эпоху: материалы междунар. конф. СПб., 1996. 202 с.
Иерусалимская, 2005
Иерусалимская А.А. Словарь текстильных терминов. СПб., 2005. 96 с.
Лубо-Лесниченко, 2000
Лубо-Лесниченко Е.И. Фениксы, танцующие на дереве утун // Эрмитажные чтения 1995-1999 годов памяти В.Г. Луконина. СПб., 2000. С. 36-38.
Марсадолов, 1984
Марсадолов Л.С. О последовательности сооружения пяти больших курганов в Пазырыке на Алтае // АСГЭ. Вып. 25. Л., 1984. С. 90-98.
Медникова, 2007
Медникова М.Б. Неизгладимые знаки: татуировка как исторический источник. М., 2007. 218 с. (Studia Naturalia).
Панкова, 2006
Панкова С.В. Сибирские tattoo // Эрмитаж. 2006. Весна. №2. С. 66-69.
Полосьмак, 1994
Полосьмак Н.В. «Стерегущие золото грифы» (ак-алахинские курганы). Новосибирск, 1994.125 с.
Полосьмак, 2001
Полосьмак Н.В. Всадники Укока. Новосибирск, 2001. 336 с.
Полосьмак, Баркова, 2005
Полосьмак Н.В., Баркова Л.Л. Костюм и текстиль пазырыкцев Алтая (IV-III вв. до н.э.). Новосибирск, 2005. 232 с.
Руденко, 1951
Руденко С.И. Пятый Пазырыкский курган // КСИИМК. Вып. 37. М.; Л., 1951. С. 106-116.
Руденко, 1952
Руденко С.И. Горноалтайские находки и скифы. М.; Л., 1952. 268 с. (Итоги и проблемы современной науки).
Руденко, 1953
Руденко С.И. Культура населения Горного Алтая в скифское время. М.; Л., 1953. 402 с. + 120 табл.
Руденко, 1960
Руденко С.И. Культура населения Центрального Алтая в скифское время. М.; Л., 1960. 360 с. + 128 табл.
Руденко, 1961
Руденко С.И. Искусство Алтая и Передней Азии (середина I тысячелетия до н.э.). М., 1961. 68 с. + 18 табл.
Руденко, 1962
Руденко С.И. Сибирская коллекция Петра I // САИ. Вып. Д3-9. М.; Л., 1962. 52 с. + 27 табл.
Руденко, 1968
Руденко С.И. Древнейшие в мире художественные ковры и ткани из оледенелых курганов Горного Алтая. М., 1968. 136 с.
Семенович, 1956
Семенович Н.Н. Реставрация и экспозиция большого войлочного ковра из Пазырыка // КСИИМК. Вып. 64. М., 1956. С. 144-148.
Степная полоса, 1992
Степная полоса Азиатской части СССР в скифо-сарматское время. М., 1992. 494 с. (Археология СССР).
Список сокращений. ^
АСГЭ — Археологический сборник Государственного Эрмитажа
АЭАЕ — Археология, этнография и антропология Евразии
КСИИМК — Краткие сообщения Института истории материальной культуры
САИ — Свод археологических источников
СГЭ — Сообщения Государственного Эрмитажа